Ничто́ — общая (философская) категория, родственная понятию «пустота», означает отсутствие, отрицание или небытие некоей конкретной сущности, понятия или бытия в целом. «Ничто» может быть как предметным, так и беспредметным. В обыденной речи слово «ничто» (или ничтожество) используется в качестве крайней степени умаления значения (смысла) предмета или явления.
В качестве специального термина «Ничто» используется в физике, философии, теологии, информатике, филологии и других науках. В математике, «ничто» или пустое множество обозначается знаками , или .
В обыденной речи понятием «ничто́» или «ничего́» привычно обозначают «не́что» отсутствующее или неизвестное: начиная от вселенской пустоты и кончая — бессмертием или смертью.
Если Бог, если человечество, как вы уверяете, имеют достаточно содержания в себе, чтобы быть всем во всём, то и я чувствую, что мне ещё менее будет недоставать содержания, что мне не придётся жаловаться на «пустоту». Я ничто не в смысле пустоты: я творческое ничто, то, из которого я сам как творец всё создам.
Я – собственник своей мощи и только тогда становлюсь таковым, когда сознаю себя Единственным. В Единственном даже собственник возвращается в своё творческое ничто, из которого он вышел. Всякое высшее существо надо мной, будь то Бог или человек, ослабляет чувство моей единичности, и только под ослепительными лучами солнца этого сознания бледнеет оно. Если я строю своё дело на себе, Единственном, тогда оно покоится на преходящем, смертном творце, который сам себя разрушает, и я могу сказать: «Ничто – вот на чём я построил своё дело».
Однако не так просто обстоит это в применении к действию Абсолютного, к творческому акту, которым оно вызывает к существованию несуществовавшее доселе, т. е. небытие, творит из ничего. Здесь нам необходимо еще раз остановиться на анализе не в применении к тварности. Может быть два значения этого не по смыслу тварного ничто, которым соответствуют два вида греческого отрицания: ου и μη (ἀ privativum к этому случаю совсем не относится): первое соответствует полному отрицанию бытия ― ничто, второе же лишь его невыявленности и неопределенности ― нечто. Этот второй вид небытия, μη ον, собственно говоря, скорее относится к области бытия. О нем как о небытии можно говорить поэтому лишь в отношении к уже проявленному бытию, но отнюдь не в смысле пустоты, отсутствия бытия. Нечто есть, меон существует, и между ничто и нечто лежит несравненно большая пропасть, нежели между нечто и что, подобно тому как бoльшая пропасть отделяет бесплодие от беременности, нежели беременность от рождения.
— Анна Баркова, «Уйду я скоро во владенье...», 19 сентября 1973
Манифестация Вселенной, как сложной идеи в себе, противопоставляемой Бытию внутри или вовне истинного Бытия как такового, по существу своему является концептуальным ничто или Ничто в его отношении к любой отвлечённой форме существования, бытующей или бытовавшей в вечности, но не управляемой законами физикалистики, или движения, или идеями, трактующими о вневещественности либо отсутствии объективного Бытия субъективного несходства.
Вся эта жизнь – пыль, пустота, полнейшее ничто и ничтожество на фоне картины мира. И вся задача человека, высокого человека..., состоит в том, чтобы попытаться создать видимость. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на время своей жизни. – Видимость, что это не так.
Вся эта жизнь – пыль, пустота, полнейшее ничто и ничтожество на фоне картины мира. Но и весь мир – такая же пыль и полнейшее ничто на фоне кончика мизинца... на моей левой руке.
Попробуем поразмышлять над очень важным спекулятивным тезисом. Речь идёт о гегелевском принципе соотношения с самим собой. Опишем это так: лишь бытие, соотнесённое с самим собой, становится наличным бытием, обретает статус экземплярности, статус определённого нечто. Бытие, в котором такое соотношение не выполнено — ещё не выполнено или не выполняется вообще, — есть непосредственное ничто. Такова подразумеваемая первичная тавтология: Боль есть боль. Утро есть утро. Стул есть стул. Масло масляное или оно не масло вовсе.
Получается так: чтобы зарегистрировать сущее в качестве сущего, его надо «коснуться дважды», задать тавтологию — в противном случае оно исчезнет («то ли есть, то ли нет, вообще какой-то бред», как пишет Ксения Александрова). Получается какая-то «неполноценная» мнимая единица, её сразу не стоит отождествлять с привычной мнимой единицей i, присмотреться стоит, в чем-то эти объекты (или сущности) похожи.[2]
И взглянул Елеазар. И всю жизнь продолжали они любить друг друга, но печальной и сумрачной стала их любовь, как те надмогильные кипарисы, что корни свои питают тлением гробниц и остротою чёрных вершин своих тщетно ищут неба в тихий вечерний час. Бросаемые неведомою силою жизни в объятия друг друга, поцелуи они смешивали со слезами, наслаждение — с болью, и дважды рабами чувствовали себя: покорными рабами требовательной жизни и безответными слугами грозно молчащего Ничто. Вечно соединяемые, вечно разъединяемые, они вспыхивали, как искры, и, как искры, гасли в безграничной темноте.
Ничто, применимое к физическому миру, не применимо к Богу. Он отрешён от всякой границы или предела, от ассоциации с чем бы то ни было, от всякого естественного закона.
Угрызения совести, отчаяние, поруганная честь, разрушенная любовь, вместе с современной научнойтеорией о разумной ничтожности: жизнь – ничто, Бог – ничто, когда всё это заставляет обезумевшую человеческую единицу сделать из себя также ничто; «временное умопомешательство» извиняет его погружение в бесконечность. Верно сказал Шекспир, что свет – сумасшедший!
Пустая раковина — знак нуля в системе счисления майя
Однако нет никакой необходимости, если существует движение, признавать пустоту. <...> Возможно также и уплотнение <тела> не путём вхождения в пустоту, а вследствие вытеснения находящегося внутри (например, при сдавливании воды находящегося внутри воздуха); возможно и увеличение не только за счёт вхождения в тело чего-нибудь, но и путём качественного изменения, например если из воды возникает воздух. Вообще же рассуждения об увеличении, так же как и о воде, налитой в пепел, сами себе противоречат: или ничто не увеличивается, или <нечто увеличивается, но> без <добавления какого-либо> тела, или два тела могут находиться в одном и том же <месте>.
Там, где начинаются кактусы, эти живые цистерны, которые совершают чудо из Ничего – из росистого дыхания ночи и его последних следов в почве копят влагу – там смерть от жажды осталась позади. Я проходил другими пустынями, которые белели скелетами. Там нет «баррель-кэктай» и потому – нет спасения.[3]:66
...в любой точке четырёхмерного пространства-времени должен скрываться подобный клубочек свернутых размерностей, которые, пусть и остаются невидимы, но вполне могут определять свойства элементарных частиц, например, их массу и электрический заряд. Лишь вспышка Большого Взрыва высветила эти размерности, скрытые во Вселенной. Из их множества по какой-то странной причине выкристаллизовались всего четыре нормальные размерности. Все они ― видимые и невидимые ― несомненно, очерчивают одно: пределы нашего знания. За ними пребывает Ничто, не воспринимаемое нами никак и не постижимое никем и никогда.[4]
Всё наше достоинство — в способности мыслить. Только мысль возносит нас, а не пространство и время, в которых мы — ничто. Постараемся же мыслить достойно — в этом основа нравственности.
Любя человеческой любовью, можно от любви перейти к ненависти; но Божеская любовь не может измениться. Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить её. Она есть сущность души.
Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был. Я чувствую, что кроме меня надо мной живут духи и что в этом мире есть правда.
Ничто так естественно не вызывает любви, как бедность, угнетённость, скорбь и злосчастие вообще. <...> Даже совсем дряблые и закоченевшие сердца — и те находят в глубинах своих искру, которая не только побуждает их устремляться навстречу злосчастию, но и их самих согревает и растворяет.[5]
Ожидание небытия перед лицом смерти придаёт человеческому существованию экзистенциальный характер. Сартр включает в небытие не только «ничто», но и бессмысленность. В экзистенциализме не существует пути преодоления этой угрозы. Единственно возможное отношение к угрозе — мужество принять её на себя: мужество!
Смерть (или память о смерти) наполняет людей возвышенными чувствами и делает жизнь ценной. Ощущая себя существами недолговечными, люди и ведут себя, соответственно; каждое совершаемое деяние может оказаться последним; нет лица, чьи черты не сотрутся, подобно лицам, являющимся во сне. Всё у смертных имеет ценность — невозвратимую и роковую. У Бессмертных же, напротив, всякий поступок (и всякая мысль) — лишь отголосок других, которые уже случались в затерявшемся далеке прошлого, или точное предвестие тех, что в будущем станут повторяться и повторяться до умопомрачения. Нет ничего, что бы не казалось отражением, блуждающим меж никогда не устающих зеркал. Ничто не случается однажды, ничто не ценно своей невозвратностью.
Война — это психоз, порождённый чьим-то неумением прозревать взаимоотношения вещей. Наши взаимоотношения с ближними своими. С экономикой, историей. Но прежде всего — с ничто. Со смертью.
Запомни, мальчик: мир держится на четырёх столпах… — Она подняла четыре узловатых пальца. — Это — познания мудрых, справедливость сильных, молитвы праведных и доблесть храбрых. Но все четыре — ничто… — она сжала пальцы в кулак, — …без правителя, владеющего искусством управления. И пусть это будет навечно высечено в твоей памяти!..
– Но почему Фантазия гибнет?
– Потому что люди стали терять надежду и забывать свои мечты. От этого Ничто становится ещё сильнее.
– Что такое „Ничто“?!
– Это пустота. Отчаяние, губящее мир. А я помогаю этому.
Тристан, которому по смерти Обман воздвигнет изваянья,
Измыслил басню про меня;
А я — ничто, найдёныш бедный,
И мой единственный отец
Мой ум, моё к наукам рвенье, моё перо.
Люди никогда не становятся лучше. Ничто не может их изменить. Ничто, ничто, ничто не происходит. Если сейчас начнётся стрельба, землетрясение, светопреставление или ещё бог весть что, всё равно ничего не произойдёт. И со мною ничего не произойдёт.
Всё тихо. Всё — неясно. Пустота.
Нет ничего. Всё отвернулось странно. Кругом отчетливо созрела высота. Молчание царит, точа покровы прянно.
— Давид Бурлюк «Op. 19. Всё тихо. Всё — неясно. Пустота…»
Пусть другие занимаются выяснением явно неправдоподобной правды. Правда — ничто, правдоподобие — всё.
— Бертольт Брехт, «Трёхгрошовый роман»
Ничто не даётся даром в этом мире, и приобретение знания – труднейшая из всех задач, с какими человек может столкнуться. Человек идёт к знанию так же, как он идёт на войну – полностью пробуждённый, полный страха, благоговения и безусловной решимости. Любое отступление от этого правила – роковая ошибка.
Поскольку Ничто не есть Нечто, всё, что не Нечто, есть Ничто; а тот факт что Нечто не есть Ничто, является чрезвычайно веским доводом в пользу Ничто, особенно для людей, искушённых в житейских делах.
...нотный знак, в отличие от многих других общепринятых знаков, известен далеко не каждому и даже более того: только посвящённым или, в крайних случаях, одному человеку, автору. По сути, нотныйтекст — примитивная шифровка при помощи условных знаков, понятных только посвящённым, участникам клана. Шифровка, как правило, скрывающая полное ничто под видом многозначительного не́что.[6]
Впервые (спустя какие-то жалкие сто двадцать лет!) обнаружив подобное животное на небосклоне своей черепной коробки, <читатель> неминуемо чешет репу и спрашивает: «Альфонс..., это – как что?» Ответ напрашивается сам собой: это как ничто..., мой дорогой друг, или, в крайнем случае, как тушёная говядина в банке. Извините за черезчур свежее сравнение.[7]:29
Музыка — самое мимолётное, самое эфемерное искусство. Она существует ровно столько, сколько звучит инструмент, а потом в одно мгновение исчезает без следа. Но ничто не заражает людей так быстро, как музыка, ничто не ранит так глубоко и не заживает так медленно. Мелодия, которая тебя тронула, остаётся с тобой навсегда. Это экстракт красоты.
Мы так устроены, что нас ничто не удовлетворяет, что ничто нам не кажется имеющим цель в самом себе, что ничто для нас не является просто существующим, без задней мысли.
«Я не виноват, Вера Николаевна, что богу было угодно послать, мне, как громадное счастье, любовь к Вам. Случилось так, что меня не интересует в жизни ничто: ни политика, ни наука, ни философия, ни забота о будущем счастье людей – для меня вся жизнь заключается только в Вас. Я теперь чувствую, что каким-то неудобным клином врезался в Вашу жизнь. Если можете, простите меня за это. Сегодня я уезжаю и никогда не вернусь, и ничто Вам обо мне не напомнит.
Ничто — это всегда стильно. Всегда в хорошем вкусе. Ничто идеально — в конце концов, совершенно ничто ему не противоречит. Ничто не утомляет, Ничто не вызывает сексуального отвращения, Ничто не доставляет огорчений. Единственный случай, когда мне хочется быть Чем-то, — это когда я ещё не на вечеринке, чтобы туда пойти.
Просто безобразие, до чего человека заедает конкуренция. Нет такого гнусного дела, на которое не набросился бы кто-нибудь другой, как только ты от него откажешься. Нужно уметь заглатывать всё на свете. Стоит тебе на секунду поддаться человеческим чувствам — и тебе каюк! Тут помогут только железная дисциплина и самообладание. С другой стороны, за ничто трудно что-либо и требовать. Если ты хочешь остаться тем, что в просторечии называется порядочным человеком, ты должен либо копаться в навозе, либо таскать кирпичи.
Ибо ничто не пропадает бесследно, ничто и никогда. Всегда есть ключ, оплаченный чек, пятно от губной помады, след на клумбе, презерватив на дорожке парка, ноющая боль в старой ране, первый детский башмачок, оставленный на память, чужая примесь в крови. И все времена – одно время, и все умершие не жили до тех пор, пока мы не дали им жизнь, вспомнив о них, и глаза их из сумрака взывают к нам. Вот во что мы верим, историки. И мы любим истину.
Уйду я скоро во владенье Того, что мы зовем НИЧТО. Бессильны все определенья: Ни чувств, ни мыслей, всё не то.
И я пойму в последний вечер,
Перед последнею чертой,
Что я не некто и не нечто,
Что растворяюсь я в НИЧТО.[1]
— Анна Баркова, «Уйду я скоро во владенье...», 19 сентября 1973
Вечное Ничто — штука неплохая, нужно только успеть одеться соответственно.
↑М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 15. Книга 2. Москва, Художественная литература, 1973, «Пошехонские рассказы». Вечер пятый. Пошехонское «дело».
↑Юрий Ханон, «Тусклые беседы» (цикл статей, еженедельная страница музыкальной критики). — СПб.: газета «Сегодня», апрель-октябрь 1993 г.
↑Юрий Ханон «Альфонс, которого не было». — СПб.: Центр Средней Музыки & Лики России, 2013. — 544 с.