Михаил Натанович Айзенберг
Михаил Натанович Айзенберг | |
![]() | |
![]() |
Михаи́л Ната́нович Айзенбе́рг (р. 23 июня 1948, Москва) — русский поэт, эссеист, литературный критик. Лауреат премии Андрея Белого (2003). Окончил Московский архитектурный институт, работал архитектором-реставратором. В советское время не публиковался, в постсоветской России выпустил шесть книг стихов и четыре книги эссе о современной русской поэзии. В марте 2014 года вместе с рядом других деятелей науки и культуры выразил своё несогласие с присоединением Крыма к Российской Федерации.
Цитаты из стихотворений разных лет
[править]— «Ты гость и там, откуда нет гостей...» (З. Е. Г.), 1973 |
— «К поветрию или к дому...», 1973 |
— «Как нож по камню свет скользит...» (Третий сборник), 1976 |
Я не с теми, принявшими слепо | |
— «Прогноз погоды» (Пятый сборник), 1980 |
Под одной виноградной веткой | |
— «Под одной виноградной веткой...», 1983 |
Плод ума (многоточие) род клейма. | |
— «Эпос, возьмите эпос...», 1986 |
И пчелиный гул понедельника | |
— «На златом крыльце сидели...», 1986 |
— «Я надеялся, что речь...», 1987 |
Здрасьтездрасьте! | |
— «Здрасьтездрасьте...», 1988 |
И к траве обращаюсь: «Трава, | |
— «И подобно придурковатому дырмоляю...», 1989 |
Выстрижен солнцем каждый покатый холм. | |
— «Только про дождь — и ни о чем другом...», 1991 |
— «Тихо-тихо, осторожно...», 1991 |
— «Однодумы с белыми сачками...», 2004 |
— «Девушки в холодных ботах...» (из сборника «В метре от нас»), 2004 |
— «Ладья упала за кровать...», 2004 |
— «Путник, постой! Ты просмотрел...» (из цикла «Случайное сходство»), 2011 |
— «Где-то я на время спятил...» (из цикла «Двойник»), 2011 |
Деревце охорашивается. | |
— «Деревце...», 2015 |
И ящерицы в прорези глазные, | |
— «А по ночам случаются нередко...», 2015 |
Над рекой, где талый лёд | |
— «Над рекой, где талый лёд...», 2015 |
— «За стеклом загорается баккара...», 2015 |
В коридорах нет ни души. | |
— «А чужая жизнь, что была...», 2015 |
Что-то лето убещур. | |
— «Что-то лето убещур...» (из цикла «Июнь-июль»), 2015 |
— «Такие пасмурные дни...», 2015 |
Цитаты из критических и теоретических эссе
[править]Стихи... Из чего они делаются: из ничего. Из возгласа, из междометия, из оговорки. Стихи — это воздух, имеющий определенную форму. Поэзия неопознанно живет в нашей речи, и ни в коем случае не надо загонять ее в отдельную культурную клетку. Это не сумма признаков, а особое состояние. <...> | |
— «Новые стихи», 1999 |
Мне и в самом деле кажется, что говорить о сегодняшней поэзии языком обобщений во всяком случае непродуктивно и даже неуместно. Но ведь можно предположить существование (или возникновение) особого рода критики: чуждающейся обобщений, как-то встроенной в само поэтическое производство. Критики, упорно не знающей, что такое стихи, и выясняющей это здесь и сейчас. Ее возможности почти не ограничены, потому что закон (всемирного?) тяготения слов нужно открывать каждый раз заново. | |
— «Уже скучает обобщение…», 2001 |
Мне уже не интересно разбирать и даже рассматривать стихи как словесную машину. Но мне невероятно интересно и важно понять, какие силы заставляют ее работать. То есть из всей массы написанных стихов мне важно выделить те, что являются естественным продолжением тела говорящего. | |
— «Уже скучает обобщение…», 2001 |
Мой интерес к современному состоянию русской поэзии, видимо, достаточно ограничен. Он ограничен теми авторами, которые о вышеназванных обстоятельствах знают не понаслышке (а этих авторов, как ни странно, не так уж много), в чьих стихах поэзия возникает вновь – после отсутствия. Ее появление (и присутствие) требует какого-то оправдания, как внешнего, так и внутреннего. Кто ее звал? На каком, собственно, основании? | |
— «Оправданное присутствие», предисловие, 2004 |
По собственному читательскому опыту я знаю, что чем больше конкретных примеров, тем оживленнее обсуждение.[5] | |
— «Оправданное присутствие», предисловие, 2004 |
Еще шесть-семь лет назад казалось, что определенный круг идей (или род мышления) так активно завоевывает территорию, что для других идей скоро не останется места. Угроза, идущая из этого лагеря, казалась вполне реальной, и реакция на нее прямо прочитывается в некоторых статьях первого раздела. Чтобы не описывать подобные суждения каждый раз заново, я называл их «постмодернистскими», понимая всю условность и недостаточность такого наименования. Прошло совсем немного времени, но сейчас эта полемика читается, должно быть, как «документ эпохи». <...> | |
— «Оправданное присутствие», предисловие, 2004 |
Цитаты из интервью
[править]...всех своих ближайших друзей я тоже «кооптировал» в университетский кружок — Сему Файбисовича, Витю Коваля... Коваль, правда, не из архитектурного, а из полиграфического института, но из нашей, «архитектурной», компании. Несмотря на то, что все у нас были архитекторами или художниками, уже на втором курсе мы начали делать свой групповой рукописный журнал. Назывался он «АЭ» — «авторский экземпляр». Тогда говорили, что машинопись в количестве до четырех экземпляров считается «авторской» и не может рассматриваться как уголовно наказуемое «тиражирование». Там были стихи, рассказы (в том числе Файбисовича — что сейчас неожиданно и очень интересно проявилось снова), искусствоведческие статьи... | |
— «Русская поэзия 1960-х годов», из интервью с Владиславом Кулаковым |
Где-то в середине 70-х стихи Сабурова оказались для меня основным ориентиром, открыли возможность изменения, перерастания в какую-то другую эстетику, строящуюся на особом скольжении но стилям, на стилевой «неприкаянности». Письмо Сабурова — осознанный палимпсест. Но осознанный не идеологически, а художественно: не на уровне прямого или скрытого цитирования, а как письмо поверх общего мелодического гула, в котором ритмы предшественников не распознаются в узнаваемых голосах. Конечно, мы трое совсем разные авторы, но мне кажется, что в наших стихах действительно есть что-то общее, хотя бы на уровне установки. Это установка на затекстовые способности слова, на преодоление опрееленности значений ради вольного движения смысла. Может быть, для этого и нужен был нам какой-то невероятный, личный язык: показать, что дело не в словах, а в стоящем за словами. Что поэзия — искусство находить слова. | |
— «Русская поэзия 1960-х годов», из интервью с Владиславом Кулаковым |
...начиналась другая эпоха. Вообще, говорить о семидесятых годах как о некоем единстве очень проблематично. Для меня, к примеру, ранние 70-е - продолжение 60-х. Сохраняются все эстетические формы и нормы. Конец 60-х и начало 70-х - одна эпоха, сквозь которую начинает проявляться другая, причем скорость как будто все время нарастает, 70-е годы не пришли, а просто обрушились на нас. Основное впечатление тех лет — первая большая волна эмиграции, отъезд близких. В первую очередь эмиграция вырывала тех, кому были особенно невыносимы перспективы «щелевого», асоциального существования. То есть наиболее «общественных» людей, чья личная активность еще недавно создавала и крепила кружковые или другие неформальные связи. Без них все рассыпалось, обращалось в руины... Примерно к середине 70-х вокруг опять была пустыня, и все нужно было начинать заново. И какая-то другая жизнь началась только после периода всеобщей невменяемости, полной растерянности, непонимания, что делать дальше. Обломки разрушенных компаний с обнажившимися «валентностями» зашевелились, стали сливаться, образуя новые организмы. Наверное, это звучит несколько странно: как будто речь идет о каких-то инфузориях. Но четкого осознания того, что происходит, действительно не было, все и впрямь развивалось на каком-то биологическом уровне. А ведь решался вопрос о возможности или невозможности дальнейшего существования. | |
— «Русская поэзия 1960-х годов», из интервью с Владиславом Кулаковым |
С Рубинштейном и Монастырским я познакомился достаточно рано, году в 74-м: на их очень камерном, квартирном чтении. Больше запомнился, кстати, Монастырский. Рубинштейн читал странные медитативные, «заклинательные» тексты, которые мне были не очень понятны и совсем не близки. Вообще от момента знакомства до собственно литературного сближения прошло не меньше пяти лет. Мы периодически встречались с полной симпатией друг к другу, но не более того. И когда Гройс году в 78—79 показал мне ранний текст Лёвы «Программа работ», я решительно ничего не понял и произнес сакраментальную фразу: «На мой взгляд, это не стихи». — «А что такое стихи?» — вкрадчиво спросил Гроис. Впрочем, я об этом уже писал. Решающим моментом, конечн, не слияния, но некоегь сращивания структур явилось то, что Женя Сабуров, если не ошибаюсь, через известного ныне художника Жигалова (в то время он писал стихи) познакомился с Приговым. Я помню, как мы всей компанией пришли в общую скульптурную мастерскую Пригова и Бориса Орлова и в первый раз слушали приговскае тексты. Это было нечто совершенно немыслимое: то ли поэма, то ли пьеса в стихах. | |
— «Русская поэзия 1960-х годов», из интервью с Владиславом Кулаковым |
Наша литературная генерация, например, оказалась на порядок менее «авангардной», чем предыдущая. Некрасов, помнится, в свое время говорил об Антокольском: хорошие стихи, хорошие, но сколько же можно слушать и писать эти хорошие стихи?! В наше время Антокольский и вообще такого рода хорошие стихи не воспринимались ни как сегодняшний день, ни как вчерашний. Они воспринимались просто как литературный архив. Сегодняшних стихов как бы вообще не было, поэзии не существовало. И нужно было не отвергать, а воссоздавать, создавать поэзию заново, искать ее не распавшиеся окончательно основания. В поисках этих оснований взгляд невольно обращался к тому времени, когда поэзия существовала безусловно, к серебряному веку, к 20-30-м годам. | |
— «Русская поэзия 1960-х годов», из интервью с Владиславом Кулаковым |
Цитаты об Айзенберге
[править]С Иркой, Семеновским и его женой Алей мы были у их друзей — поэта Мих<аила> Айзенберга и его жены. Ужин с водкой и беседы о литературе. Они все поклонники Ходасевича, акмеистов и пр. культурологии; я возмутил их своим радикализмом.[6] | |
— Михаил Гробман, «Левиафан». Дневник, 4 июня 1990 |
...занесённые палой листвой овраги Сергея Гандлевского и Михаила Айзенберга... | |
— Дмитрий Бавильский, «Новые стихи», 1999 |
Я ехал в гости к московскому поэту Михаилу Натановичу Айзенбергу, с которым знаком был заочно через своего иерусалимского друга поэта Леонида Иоффе. Раньше я никогда Айзенберга не видел. Я позвонил ему из Ленинграда в день отъезда, и он сказал мне: «Я вас встречу на перроне Ленинградского вокзала у вашего вагона». Я стоял в вагоне у окна с раздернутыми занавесками, глядя в движущуюся мглу с несимметричными огнями. <...> Мимо моего окна проехал Михаил Айзенберг, я его узнал сразу. Он был в меховой черной шапке, казался совсем молодым, оскальзываясь, бежал за вагоном. Я торопливо вышел на улицу, задевая сумкой двери и стену, мы обнялись и пошли в молчаливой, густейшей по-московски толпе к метро. Я предложил взять такси, но Миша сказал, что одну остановку до его дома у Курского вокзала можно быстрее проехать в метро. <...> | |
— Марк Зайчик, «В нашем регионе», 2002 |
У Миши была непривычная мне мягчайшая, доброжелательная манера общения. <...> Между мной и Мишей стояла тарелка с нарезанным черным хлебом, консервы со взрезанными крышками, сваренные вкрутую три яйца и зеленоватая бутылка водки. <...> Мы закурили, что называется, со сладким пристрастием. Возле меня остывал чай, он показался мне обязательным. Скованность, владевшая мною, прошла довольно скоро. <...> Потом пришла жена Миши, Алена, она была в брюках, в цветной косынке, глазастая. Выпила с нами рюмку, затем стакан чая, раскрыла форточку, съела бутерброд, поспрашивала меня, улыбаясь, о своих друзьях за границей, рассказала, где мне постелено с дороги, где всё лежит, и ушла на работу. «Я должна там появиться, — сказала она, — неудобно». <...> Было часов 11 утра. Наклоняясь под острым углом с табурета к полу, балансируя на двух ножках и не падая, Миша извлекал дальней рукой из-под диванчика новую бутылку — запасы его не иссякали. Пришли еще люди откуда-то, кажется, из коридора.Стол и кухня заполнились. Я несколько раз пожал незнакомые, дружеские руки. Все это принимало большой размах, или «разворот», как говорил в Иерусалиме наш друг Лёня. Его здоровье должно было резко улучшиться после тостов и глубоких граненых рюмок, выпитых за него, за его здоровье, и поднятых в прямом противостоянии и в ауре любви, вечной дружбы, которую невероятно быстро создал вокруг Миша Айзенберг.[7] | |
— Марк Зайчик, «В нашем регионе», 2002 |
Ходил огромный Мишин кот в нем, тряся шелковой шерстью, не путаясь и ставя ноги, как капризная большеротая манекенщица на помосте. На каком-то этапе я спросил у Миши и набивавшего рядом из желтого конверта английскую пахучую трубку Евгения Федоровича: «Что значит свобода выезда из Союза? Это конец советской власти, как я понимаю, глядя оттуда, или все же нет?» Все как-то обошли, промолчали эту тему, не потому, что она была табуирована, а, как мне показалось, просто малоинтересна им. «Ну, уезжают, ну, конец власти, ну и что?» Я был ссажен на бестактности, и только Миша кивнул мне — что прав я. Спать легли очень поздно, не посмотрев новостей, к чему я был стойко приучен в Иерусалиме.[7] | |
— Марк Зайчик, «В нашем регионе», 2002 |
Говорили мы на кухне, пили чай. Миша внимательно все произносимое слушал. Женя рассказал нам по датам о событиях, которые произойдут в этой стране. После наиболее невероятного факта, изложенного Женей, Миша не выдержал и взволнованно спросил у Киселева: «Так что же, через полтора года не будет советской власти здесь, Женя?» Киселев достаточно спокойно, негромко сказал: «Да, её не будет больше. К этому идет все, и Михаил Сергеевич (Горбачев) тоже». <...> После того как Женя ушел, простившись совсем раскованно и, вероятно, поняв, что мы никакие не журналюги из США или там Англии, а обычные русские евреи средних лет, удивленные происходящим в СССР не меньше его, а осведомленные намного меньше его, мы поговорили с Мишей. Он был потрясен услышанным и спросил у меня, буду ли я писать на эту тему. Я сказал, что, наверное, буду. «Кому это все может быть интересно?» — подумал я тогда скептически, но вслух не сказал ни слова. «Ты обязательно должен будешь написать об этом», — сказал мне Миша. «Обещаю сделать это рано или поздно», — сказал я ему. Я считал, что ещё смогу изменить свое мнение по этому поводу. И вот теперь, через столько лет, я выполняю то, что обещал сделать тогда в Москве Михаилу Айзенбергу.[7] | |
— Марк Зайчик, «В нашем регионе», 2002 |
Я не признаю теорию коллективной вины и ответственности за исключением тех очень редких случаев, которые сам и определяю. <...> Но зачем же, если кто-то с фамилией на ...ман или ...сон приписывает Вам вражду ко всему народу только за то, что Вам не по вкусу бредятина Рубинштейна или Айзенберга, то и Марк Авербух <...> оказывается автоматически занесённым в стан этих хулителей?[8] | |
— Сергей Есин. Дневник, 2007 |
«Возможность высказывания» (так называется цикл айзенберговских эссе) зависит от условий: и тот период, когда Айзенберг начинал писать, условия для свободной речи были катастрофическими («Семидесятые годы вспоминаются как остановившееся время, уснувшая история. Когда время летит, его давления не чувствуешь. Остановленное время стало самой громоздкой, самой тяжелой данностью позднесоветской эпохи» | |
— Лев Оборин, «От частного к общему — и обратно», 2013 |
1990-е по-новому определяют политические взгляды, делают возможным само их наличие. Последующие годы оказываются временем разочарования. Айзенберг говорит о резком сокращении тиражей толстых журналов, но и о потере «круговой связи, чувства общего ковчега».[9] | |
— Лев Оборин, «От частного к общему — и обратно», 2013 |
Вопросы заданы Михаилу Айзенбергу — и они сразу подводят к теме времени, центральной для айзенберговской эстетики, причем к самым последним разработкам этой темы. Выясняется, между прочим, что «изнутри» все видится совершенно не так, как снаружи; вновь говоря о семидесятых, Айзенберг указывает: «Своё «мы» (отраженное в стихах. — Л.О.) я больше десяти лет собирал как спасательный плот, а без него, думаю, просто не выплыл бы... Вся эпоха семидесятых наполнена такими конвульсивными «идеями»... Искать приходилось почти вслепую». Сравним это с тем, что пишет об Айзенберге в том же номере «Воздуха» Олег Юрьев: он подчеркивает настойчивость, силу, простоту, твёрдость айзенберговских стихов той поры.[9] | |
— Лев Оборин, «От частного к общему — и обратно», 2013 |
Цитаты об Айзенберге в стихах
[править]— Денис Новиков, «Вот лежит человек, одинок...» (из книги «Окно в январе»), 1989 |
— Олег Юрьев, «Простые стихи о снеге» (Ленинград, 80-е гг.), 2007 |
Источники
[править]- ↑ 1 2 3 4 5 6 7 8 9 М. Айзенберг. «Переход на летнее время». — М.: Новое литературное обозрение, 2008 г.
- ↑ 1 2 М. Айзенберг. Случайное сходство. — М.: Новое издательство, 2011 г.
- ↑ 1 2 3 4 5 М. Н. Айзенберг. «Справки и танцы». — М.: Новое издательство, 2015 г.
- ↑ 1 2 Д. В. Бавильский. Новые стихи. — М.: «Дружба народов», №5, май 1999 г.
- ↑ 1 2 3 4 5 М. Н. Айзенберг. Оправданное присутствие: Сборник статей. — М.: Новое издательство, 2005 г.
- ↑ Гробман М. Я. Дневник мая и июня 1990 года / Публ. и комм. А. Урицкого. — М.: НЛО, № 84, 2007 г.
- ↑ 1 2 3 4 Марк Зайчик. В нашем регионе. ― М.: «Звезда», №12, 2002 г.
- ↑ Есин С. Н. Дневник (2007). — М., Академика, 2014 г.
- ↑ 1 2 3 Лев Оборин, От частного к общему — и обратно. — Москва, журнал «Октябрь», №3, 2013 г.
- ↑ Денис Новиков Караоке. — СПб: Пушкинский фонд, 1997 г. — 62 с.
- ↑ О. А. Юрьев. Стихи и другие стихотворения. — М.: Новое издательство, 2011 г.
Ссылки
[править]- Новая литературная карта России: Михаил Айзенберг
- Неофициальная поэзия: Михаил Айзенберг
- Страница Михаила Айзенберга на сайте «Вавилон»
- Фотографии Михаила Айзенберга на сайте «Лица русской литературы»
- Михаил Айзенберг: «Стихи — своего рода дыхательное упражнение…» Интервью для русско-американского портала RUNYweb.com
- «Глазами ящерицы»: Филипп Дзядко о стихах Михаила Айзенберга
- Михаил Айзенберг на сайте "Московского книжного журнала"
- Михаил Айзенберг в клубе «Дача»: аудиозапись выступления. — ℗ OpenSpace.Ru, 24 января 2012.